Личные истории войны: профессор Сергей Грачев о судьбах родителей в оккупации и на фронте

Помните!

Время неумолимо… И вот уже 80 лет прошло с того дня, когда прозвучало над всем миром громкое слово «ПОБЕДА» и рассыпался в массированных фейерверках праздничный салют в столице нашей Родины в честь триумфа советского народа в Великой Отечественной войне. Мы — дети тех, кто прошел этот сложный путь с июня 1941 по май 1945. И пока жива память, хотелось бы поделиться теми небольшими нарративами, что запомнились нам и остались бы в отражении читателя.

Мои мама и папа, рожденные за полторы тысячи километров друг от друга, встретились в Москве, где учились и работали. В 1957 году приехали в Нурлат, строили сахарный завод, работали на нем. Всю сознательную жизнь там трудился мой братишка. Да и сам автор этих строк в далеких семидесятых начинал свой трудовой путь на этом заводе. Родители мало говорили о событиях, фактах и пережитом в годы войны, но иногда, после моей настойчивой просьбы рассказать, рассказывали. Далее небольшие зарисовки из воспоминаний…

Мама.

Середина октября 1941 года. Артиллерийская канонада, доносившаяся последние два дня из района города Гжатска (с 1968 г. – г. Гагарин), что в Смоленской области, затихла. Тишина не успокаивала, скорее удручала душевное состояние жителей деревни Доброе, что располагалась в двадцати с небольшим километрах от районного города. Люди ждали. Ждали с тоской и страхом прихода немцев и неизвестного завтрашнего…

И они появились в середине дня 9 октября 1941 года. Несколько десятков немецких солдат, руководимые офицером, въехали в деревню на телегах, запряженных лошадьми. Ехать в это время года на другом виде транспорта в местах, где немало болотистых низин, практически было невозможно. В дом вошли два солдата. Один, рослый и резкий в движениях, прошел в горницу и стал с громом и ругательствами разбрасывать всё, что попадалось под руки, в поиске, судя по всему, чего-то ценного. Навзрыд заплакал полугодовалый Володя, сын старшей сестры мамы. Солдат, повернувшись на плач и уставившись на Елену, грубым, отрывистым голосом произнес:

«Не угомонишь своего щенка, выброшу за ноги из дома и тебя вместе с ним».

В это время второй солдат, какой-то нескладный, сутулый, в очках, подошел к зыбке, где лежал полугодовалый мальчик...

«Не дам, не пущу» - закричала Елена, заслонив сына своим телом.

Он посмотрел на нее и стал показывать два пальца и что-то быстро-быстро говорить. Мама, зная немецкий язык в рамках школьной программы, перевела, что у него двое сыновей и он давно их не видел, затем развернулся и пошел в сторону чулана. Елена сказала ему во след:

«Кто ж тебя звал сюда, сидел бы дома и забавлялся с сыновьями».

Через день в дом вселилась большая группа фашистов, выгнав хозяев, которые вынуждены были перебраться в полуземлянку, что находилась позади дома. Наскоро сложенная из старого кирпича печка согрела строение, которое стало основным местом обитания семьи в ближайшие восемь лет.

Хроника…

«С первых же дней оккупации немецкое командование начало зачистку района. Молодое, трудоспособное население, граждане (среди них старики, дети, подростки и даже беременные женщины) получали повестки с требованием явиться с вещами на сборный пункт для отправки в Германию, угрожая расстрелом в случае неповиновения. 75 мирных жителей Гжатска, ослушавшиеся приказа коменданта, были публично расстреляны.

Это была кошмарная, неслыханная в истории войн полоса террора, насилий и репрессий над мирным населением. Дети насильно отрывались от родителей, матери — от младенцев, старики — от родного очага. На каторгу угоняли целые семьи, в том числе подростков, больных и престарелых, причем члены этих семей разобщались и отправлялись в разные места. В лютые морозы зимы 1941-42 гг. в нетопленных теплушках, без пищи и одежды, целые эшелоны несчастных людей увозились из родного края, и с тех пор никто о них ничего не слышал. По самым скромным подсчетам, на принудительные работы из Гжатского района было угнано не менее 12 тысяч человек, вернулись домой единицы…»

Не избежала этой участи моя мама. Как ее не прятали, как не скрывали от учетной переписи кандидатов на депортацию, сколько не преподносили подношений старосте, но все равно в начале 1942 года ее увезли на сборный пункт в Гжатск. Стоявшую на перроне вокзала ее увидела двоюродная тетушка, проходившая мимо. Женщина преклонных годов, но очень бойкая и, кажется, не боявшаяся ничего и никого, увидев трясущуюся от холода, заплаканную племянницу, взяла ее за руку и повела с собой. Полицейские, охранявшие собрание депортантов, после их переклички и сверки списочного наличия лиц с реальным составом были заняты закусками и скрытно от немецкого руководства пили «подаренный» кем-то самогон, просто не обратили внимание на этот поступок маминой тетушки.

Переждав несколько дней в городе, мама вернулась в деревню, пробравшись домой так, чтобы никто ее не видел. Радовались все: мамина мама – наша бабушка, сестра и даже маленький Володя. Затем пришлось притворяться больной, прятаться при появлении немцев, пока во время одной из облав летом 1942 года ее не обнаружили и вместе с другими, такими же молодыми девушками, погнали на сборный пункт в город. И опять ей повезло. Дорога, повторяясь множеством изгибов и зигзагов, шла через лес. На одном из поворотов конвоировавший их солдат ускорил шаг, догоняя сослуживца, чтобы прикурить сигарету. В этот момент, видя, что рядом нет конвоира и ее никто не видит, бросилась за дерево. Колона прошла, и она, дрожа от пережитого, вернулась домой.

Конец ноября 1942 года, середина дня – по домам начинают бегать полицейские и сгонять (в буквальном смысле) жителей на небольшую площадь, что располагалась в центре деревни. Там, среди толпы немецких солдат и полицейских, стоял избитый и покалеченный, совсем еще молодой паренек. Зачитали приказ, где звучало, что это партизан, который, убив часового, пытался поджечь склады немецкой армии, за что он приговаривается к смертной казни через повешение. Повесили на высоком дереве, что росло у речки Железнянка, в пятидесяти метрах от дома маминой семьи. Осенний дождь, ночные заморозки – заковали паренька в ледяной панцирь. И он, раскачиваясь как маятник, задевая сучья дерева, разносил по окрестностям душераздирающий звон, иногда как бы переходящий в протяжный стон. На следующий день люди обратились к старосте, чтобы тот упросил бургомистра о снятие с дерева и захоронение паренька. Был получен отказ, и еще трое суток продолжался этот ужасный звон.

Начало марта 1943 года. Всё настойчивее по деревне стали бродить слухи, что наши близко и скоро их освободят. Жители, хмурые внешне, внутренне радовались этой новости. Нацисты же становились всё злее и злее. В один из дней, подожжённые немцами, заполыхали все дома в деревне. Тех, кто пытался тушить, избивали, а самых настойчивых заталкивали в пылающие дома и расстреливали, если они выбегали из горящего здания. Лесные места Смоленщины располагали возможностями для строительства больших домов. Поэтому они горели долго, и последние детали строений догорели только к концу третьих суток.

Собрав то, что осталось из вещей, бабушка с дочерьми и внуком отправились в соседнюю деревню, что находилась за лесом, где жили близкие родственники. В деревне было тихо, немцев не было. Согревшись, поужинав, женщины еще долго говорили о том, что случилось в Доброе. Рано утром все проснулись от того, что навзрыд плакал маленький Володя. На душе было муторно и неспокойно. Сестры стали упрашивать бабушку, чтобы покинуть это село и возвратиться домой. Ни уговоры, ни доводы бабушки, что в доме, в тепле будет лучше и удобнее дождаться прихода наших солдат, не действовали. Она согласилась. Простившись с родственниками, они пошли в направлении своей деревни, но не дорогой, а лесной тропинкой, известной только местным жителям.

Войдя в лес, они услышали, как в деревне яростно залаяли собаки, послышались крики, стрельба и практически сразу же запылали дома. Через день стало известно, что тех, кто не успел убежать в лес, согнали в колхозный амбар, закрыли в нем малых и старых, больных и здоровых, и подожгли постройку. Того, кто умудрялся выбраться из сарая, расстреливали. В тот же день акт геноцида (иначе это не назовешь) был совершен фашистами в соседних деревнях.

9 марта 1943 года пришли красноармейцы. Деревня, хоть и сгоревшая полностью, вновь стала свободной. И, как вспоминала мама, была радость, радость великая, хоть и со слезами. А впереди еще было два года жестокой войны. Тысячи разорённых и сожжённых деревень. Миллионы погибших и расстрелянных.

Папа.

Отец вообще не любил рассказывать о войне и про войну. Не хотел вспоминать страшное или просто щадил нас с братишкой и не желал раньше времени травмировать детское восприятие ужасными картинами войны.

В доме, что находился на окраине Нурлата, где жили мы, проживали семьи еще пяти участников войны. Но я не помню, чтобы они после работы, сидя на лавочке и выкуривая вечерние папиросы, вспоминали фронтовое былое. Так, иногда, на 9 Мая, когда их жены, наши матери, накрывали импровизированный стол, а точнее — расстилали скатерки на ковриках из ранней майской травки, вспоминали иногда что-то не совсем страшное и не совсем грустное. А выпив, иногда и плакали. Казалось весьма странным: герои, а плачут.

Позже, в студенческие годы, я читал воспоминания близких людей известных советских актеров, участников войны Ю. Никулина, А. Смирнова, И. Смоктуновского, А. Папанова, да и целого ряда других истинных бойцов Великой Отечественной, что не любили они, да и не хотели вспоминать то страшное, что им пришлось пережить в очень молодом возрасте. Однажды, когда мне было лет десять, я спросил у папы:

«Как становиться героями?»

Не знаю, ответил он. Перед боем ждешь его и думаешь: будешь ты жить завтра или??? Далее вперед… и всё делается в автоматическом режиме и общем для всех движении. Победить и выжить — вот две основные задачи солдата на войне.

В конце августа 1941 года его вызвали в Первомайский (ныне Черемшанский) районный военкомат. Руководитель призывной комиссии, узнав о том, что Ивану нет еще 18 лет, был прост в диалоге:

«Ты комсомолец?  Да.  Пойдешь добровольцем!!! Но я бы… Никаких «я бы». Отправляйся домой, погуляй, простись, через двое суток утром быть здесь».

А далее – паровоз, который он увидел впервые, двое суток путешествий с такими же, как он, в товарном вагоне от станции, которая находилась в юго-восточной части Татарстана, до Подмосковья. А далее… Учебный центр десантно-диверсионных подразделений. Самолет, который увидели впервые, два учебных прыжка с парашютом и много марш-бросков и стрельб. В декабре – самолетом в тыл врага, и с боем выход к своим. Так несколько раз, пока не был ранен. После излечения был отправлен на Сталинградский фронт. Как хорошему стрелку был вручен пулемет Дегтярева. Он стал взводным пулеметчиком. О том, что происходило с ним летом и в начале осени 1942 года, папа не рассказывал. Но вот то, что он поведал о своем последнем бое:

«С конца октября 1942 года мы находились в глубокой обороне и, судя по пополнению состава, готовились к наступлению. 19 ноября 1942 года пошли в атаку (19.11.1942 г. — начало Сталинградской стратегической наступательной операции под кодовым названием «Ура́н»). И почти сразу же мы (наступающие) были «накрыты» минометным огнем. Яркие вспышки частых разрывов впереди, слева, справа. Огонь, грохот и всё… Когда очнулся, была ночь и тишина. Гудела голова, звенело в ушах, страшная боль пронизывала правую ногу. С усилиями стянув валенок, увидел кровавое месиво в районе ступни. И боль, боль до крика, до тошноты. Немного придя в себя, снял вещевой мешок. Достал фляжку, которая на треть была заполнена водкой — результат экономии наркомовских «ста грамм». Выпив глоток, немного успокоившись и отчасти придя в себя, достал чистую портянку, которую смочил огненной водой, обернул раненую ногу. Мысленно прося прощения у лежавшего рядом убитого бойца, снял с него валенок, свой был разбит, с трудом надел его на ногу. Пулемета рядом не оказалось. Осмотрел всё вокруг, искать его не было сил. Забрал винтовку у того же бойца, стал определяться, в какую сторону следует ползти. Идти не мог, как ни старался подняться и встать на ноги.»

Далее папа упускал детали своего пространственного и очень болезненного путешествия. Отметил лишь, что неоднократно терял сознание. Однажды ночью вдалеке услышал немецкую речь. Сдача в плен не рассматривалась как возможность выжить, да и прекрасно понимал, что обнаруженный фашистами будет убит — пополз в обратную сторону от немцев. Только на третьи сутки он увидел солдат, которые громко разговаривали и при этом зычно матерились, складывая на сани мертвых бойцов. Это была так называемая похоронная команда. Они доставили раненого папу в санитарную часть. Потом было несколько операций, госпиталь в Саратове и увольнение под чистую, как негодного как к строевой, так и нестроевой службе.

День Победы 9 мая 1945 года он встретил в родной деревне Первомайского района ТАССР. А больше он ничего не рассказывал, как его я ни расспрашивал. Просто отмалчивался. Мне казалось это странным, но только до тех пор, пока сам не столкнулся с событиями, бойцами и офицерами, которым было суждено уже во времена последних периодов новейшей истории побывать ТАМ…

Вот и всё… Буквально несколько страниц текста воспоминаний, за которыми бомбежки, пожарища, смерти, слёзы, переживания. И вновь приходят на память строки из «Реквиема» Р. Рождественского: «Помните! Через века, через года — помните! О тех, кто уже не придёт никогда, — помните!»

ПОМНИТЕ!!!

Сергей Грачёв, выпускник городской школы № 3, профессор.